Карета качнулась, когда колёса мягко сменили ритм, перейдя с небесного полёта сначала на дорожную грязь, разбухшую после дождя, воздух был свеж, словно предвещал новое начало, если, конечно, судьба соблаговолит сыграть с ними в партию, где им будет дозволено хоть немного стать шулерами и подтасовать карты, спрятав в рукавах. Карета почти сразу же выехала на старую английскую кладку булыжника, так знакомую Таддеус ещё с детства, он предпочитал по ней ходить пешком подобно маятнику после смерти матери, скрываясь в этих ясенях, что словно столбы прорастали с двух сторон алее, уносясь куда-то в адскую даль, в жерло самой преисподней, называемой домом, где был его младший кровный брат и новорождённые близнецы — страдальцы., брошенные на откуп Титану из древнегреческих эпосов, сжирающих своих детей на завтрак, обед и ужин смакуя их болью, ибо противостоять ему было некому. Летние каникулы всегда тянулись подобно злому року, от которого нельзя было сбежать, как впрочем и сейчас от этих обстоятельств.
За окном проплыли исполинские ворота из гоблинской стали — фамильный герб на них в молочном тумане казался раскалённым клеймом. Этот дом всегда встречал их так: высокомерным молчанием камня и ощущением, что ты не входишь в семейное гнездо, а возвращаешься в камеру, что поросло диким виноградом, где во всём мрачном особняке есть лишь оранжерея, где хоть капля искусственного света даровала возможность успокоения в минуты смятения.
Таддеус смотрел на герб, и в его памяти, как трупные пятна, всплывали образы отца. Тот никогда не говорил — он вколачивал слова. Таддеус до сих пор чувствовал на языке вкус желчи, вспоминая их последние пререкания, что иссушали его наутро, заставляя его чувствовать боль по всем магическим линям, разрушая ядро изнутри без тёмных проклятий. Отец методично, с садистским изяществом, уничтожал его за «пустоцветность» Офелии. Вечные колдомедики преследовали её и его, чуть ли не держа свечу над их ложем каждый раз, когда приходило время для лучшего создания по звёздным картам наследника рода, того, когда Барти считал, что воспитает лучше Таддеус, что всё же имел пагубные черты матери, которая смогла внедрить в его крохотный ум умение любить и также быстро оборвала его в стенах особняка в старом восточном крыле, где её нашли свисающее с балюстрады второго этажа, впоследствии похоронив тот единственный лучик добра, что проростал в Тадди тихо и незаметно., Отец даже не высказал о её смерти сыну лишь на летних каникулах так в скользь, словно умер домовик эльф, не несущий никого смысла в их жизни.
Тадди как сейчас слышит его слова в этой карете, его брюзжащий голос за каждое отсутствие известия о наследнике, что становилось поводом для новой порции яда. Таддеус пытался огрызаться, выстраивал щиты из слов и ярости, но, в конце концов, просто... сдался. Он позволил этому старику догрызть остатки их счастья, как голодный пёс догрызает кость, оставив от Офелии лишь тень, которая в итоге растаяла совсем. Её так же тихо похоронили, как и его мать, без тени каких-то траурных церемоний прощания, как с этим убогим стариком, и даже Селвины не смогли хоть как-то повлиять на способ прощания с ней, ведь она была предначертана Яксли, и они несли за неё ответственность, и им было дано право решать, как спустить её по реке с проводником Хароном.
Он перевёл взгляд на Лорейн. Её кривая усмешка в ответ на его просьбу была болезненнее, чем любой крик, ему хотелось погладить её по тёмным волосам, сказать, что не надо пытаться жалить, только не сейчас. Таддеус вдруг осознал с отчётливостью магического озарения: Лори пострадала не меньше Офелии. Просто его жену отец «съел» быстро, а сестру он «мариновал» годами в этой затхлой лондонской вежливости. Она не смогла быть сбежать, её б вернули — оставили здесь в качестве единственной мишени, его изуверского желания поглощать то, что он породил, взаправду истинный Титан.
— «Сложным человеком»? — Таддеус повторил её невысказанную мысль, поймав этот горький излом губ. Голос его стал сухим, как пергамент, высушенный на пялящим солнцем и оставленный истлевать в гордом одиночестве осознания своей ненужности для книжных страниц. — Лори, давай оставим эвфемизмы для некрологов в «Пророке». Отец был тираном, который упивался властью над теми, кто не мог ему ответить. Я бросил тебя под этого взрывопотама, надеясь, что твоя молодость или его безразличие к женщинам рода послужат тебе щитом, — он ненавидел в глубине суть дочери от имени Яксли, ведь она не продолжит нести фамилию в будущие поколения.
Он тяжело вздохнул, глядя, как карета замирает у парадного входа. Невидимые фестралы снаружи шумно фырчали, и этот звук словно флейта его боли смог дать представить предсмертный хрип отца.
— Ты говоришь, что выбрала бы мой путь, если бы могла. Но посмотри на нас теперь. Я вернулся, чтобы надеть его кольцо и его цепи. Я стал Главой Рода, но чувствую себя лишь очередным призраком в этом склепе, —. его голос оптимистично обречён.
Он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами перед тем, как дверь откроется.
— Мне не нужны «душещипательные признания», Лори. Я не жду, что ты расплачешься у меня на плече — это было бы странно спустя девять лет тишины, сидя с незнакомым по сути мужчиной. Но я хочу знать одну вещь, прежде чем мы переступим порог этого про́клятого дома: ты видишь во мне его продолжение? Или у нас есть шанс построить здесь что-то, что не будет пахнуть гнилью и старыми обидами?
Таддеус замер, ожидая её вердикта, пока лакей снаружи уже тянулся к ручке кареты, готовясь выпустить их в холодные объятия особняка Яксли.
Таддеус резко вскинул руку, останавливая кучера коротким магическим импульсом, прежде чем тот успел коснуться ручки двери. Снаружи другие гости уже покидали свои повозки, их чёрные мантии мелькали в тумане, как тени, спешащие укрыться в тепле особняка Яксли. Но здесь, в замкнутом пространстве кареты, время застыло.
Слова Лорейн о «системе» и «удобстве» отозвались в нём физической болью, будто старая рана вскрылась под ударом тупого ножа. Он смотрел на сестру, и в его глазах, обычно сдержанных, вспыхнуло яростное пламя, подобно внутреннему шторму от сильного тёмного заклятья.
Его охватило дикое, почти первобытное желание повернуть время вспять. Не для того, чтобы спасти свою Офелию — эта рана уже затянулась грубым рубцом — а чтобы вернуться на час назад, к разрытой могиле, открыть его заколоченный гроб, чтоб убедиться, что уже точно мёртв и не восстанет, и плюнуть прямо в лицо мертвецу, который даже из преисподней продолжал тянуть к ним свои костлявые руки, резко хлопнув крышкой, поверх добавив ещё один плевок на дубовый покров, и заколотить его гоблинскими гвоздями на всякий случай.
Жестокое осознание невозможности этого жеста — последнего шанса высказать всё, что копилось двадцать семь лет — жгло его изнутри. Он опоздал. Отец ушёл непобеждённым, оставив после себя руины их жизней в качестве «наследства».
— «Целесообразным»? — Таддеус повторил это слово с такой ненавистью, что оно прозвучало как проклятие. — Значит, он лишил тебя даже Хогвартса. Вырвал тебя из мира, где ты могла дышать, и запер здесь, чтобы ты училась быть «удобной» мебелью в его гостиной?
Он вспомнил о Деневьеве, своей мачехе, которая была моложе его самого. Как она выживала, после смерти Офелии? Подстроилась? Или страдала? Или он её извратил? Он помнил её первые дни в доме, помнил утра, когда она пряталась после ночи с его отцом заплаканной в оранжерее, и он ничего не мог сделать, будучи тогда всего лишь двадцатилетним «сопляком», выданным за Офелию. Сейчас его гложило её чрезмерная театральность на похоронах, в прочем как и обычно Деви имела к этому талант, что явно не угас со временем и стал более проницательней и острее. Стала ли она частью этой «системы» или просто ещё одной жертвой, медленно увядающей в тенях коридоров? Лоркус, смог ли он принять сложившееся на него взоры отца и его рвение, хоть от него получить долгожданного внука. И Финн… его самый младший брат, который предпочёл скрыться в соседней карете, не желая разделять с вернувшимся братом поездку, лишь бы не видеть ни Лорейн, ни вернувшегося «американца». Они даже на похоронах казались словно дальними родственниками и никак не близнецами из одного чрева. Эта разобщённость семьи была последним триумфом их отца.
Таддеус подался ещё ближе, его лицо превратилось в маску из острых углов и теней.
— Вернулся в склеп, Лори, потому что думал, что за океаном мне мерещилось по правде одиночество, оно было, конечно, праздным и чарующим, я был увлечённым и жил впервые, так как хотел, правда, осознавая всегда, что эта тень придёт за мной и, как видишь, она постучала своей костлявой рукой. Ведь за правду не знал, что здесь ты умирала от удушья, Корбан редко говорил о вас, даже если я его спрашивал, он говорил, что вы счастливы, и отец угомонился. —он замолчал закусив губу до крови, и тихо добавил, как штрих в завышающем полотне художника. —Значит, врал! — его голос был мрачнее погребальных молив, с сознанием, присущем обиженному ребёнку тех двенадцати лет.
— Он подбросил мне этот дом, титул и обязательства, как отравленный подарок, зная, что я не смогу отказаться, когда увижу, что он сотворил со всей этой семьёй.
Его взгляд стал колючим от холода и пустоты словно побывал в норманских горах и замёрз намертво. В нём не было и тени шутки — только холодная, расчётливая ярость чистокровного мага, доведённого до предела.
— Скажи мне прямо, Лорейн. Раз уж мы заговорили о «целесообразности»... Кому он успел тебя обещать? Чьё имя стоит в брачном контракте, который он наверняка спрятал в своём кабинете? Кому ты должна стать «удобной» женой после того, как он окончательно сжевал бы твою юность и дал допить остатки другому?
Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание фестралов за стенкой кареты.
— Мне нужно его имя рода и его — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный блеск. — Скажи мне, кто это, и я убью его. Я не шучу. Если это единственный способ разорвать эту систему, я начну вырезать её по частям начиная с твоего «жениха». Считай, что теперь у нас нет никого, кроме друг друга... если ты, конечно, готова принять брата, чьи руки скоро будут по локоть в крови ради твоей свободы, — он сам не понимал, почему настолько проникся, раскрылся и готов был действовать.
Он замер, сжимая набалдашник трости так, что костяшки пальцев побелели под перчатками, выступая с прожилками сквозь толстую драконью кожу. За дверью кареты ждал поминальный вечер, полный лжи и формальностей, но здесь, внутри, решалась судьба того, что осталось от рода Яксли, если ещё осталось. Тень у кареты, уже была близка, он краем глаза видел Корбана, оставались считаные минуты, хоть что-то услышать в ответ, если она успеет.
новости от маэль 
ищем первоцветы
сезонные оформления
весенние подарки
пазлосборка
